Казачье управление до Петра - Всеказачий Общественный Центр
Перейти к содержанию

Законы Всевеликого Войска Донского

Screenshot

На картинке: Народное собрание – казачий Круг – высшая власть в казачьем вольном обществе.

КАЗАЧЬЕ УПРАВЛЕНИЕ ДО ПЕТРА ПЕРВОГО – ПО ДРЕВНЕМУ ОБЫЧАЮ

Лира – только Свободе и Воле,
Песня – только к восстанию зов,
Вера – только лишь в Дикое Поле,
Кровь – одной лишь Стране Казаков.

Павел Поляков.
Лирика (Избранное). Мюнхен, 1958 г.


Войско Донское с древнейших времён управлялось войсковым Кругом, в котором принимали участие все казаки-воины, а таковыми они были от юношеских лет до глубокой старости, пока могли держать в руках оружие. Права участия в Круге не имели лишь казаки «пенные», то есть навлекшие на себя чем-либо немилость всего Войска. Но и эти последние иногда, в трудные минуты, также призывались в Круг и своим примерным поведением и военными подвигами могли заслужить себе прощение. Казаки были народ прямолинейный и рыцарски гордый, лишних слов не любили и дела в Кругу решали скоро и справедливо. В отношении своих провинившихся братьев оценка их была строга и верна. Челобитчики (просители) выходили из Круга всегда удовлетворёнными. Нужно заметить, что никто не осмеливался беспокоить это высшее народное учреждение пустыми просьбами или корыстными тяжбами. В Кругу искали только правды и находили её. Дела решались на основании старого казачьего народного права по большинству голосов. В основание своих решений Круг всегда полагал одну из евангельских заповедей, эту, по верованиям и убеждениям казаков, безусловную истину, вполне применимую к их своеобразному военному быту.

В войсковом Кругу решались дела, касающиеся всего Войска: выборы войскового атамана, есаулов, войскового писаря или дьяка, духовенства войскового собора, приём в казаки иноверцев и беглых крестьян, объявлялись походы, делили добычу, принимали царских послов и царское жалованье, рассматривали дела по преступлениям против всего Войска, против веры и другое. Высшим наказанием, например, за измену, предательство и прочее, была смертная казнь – «в куль да в воду». За другие преступления били, забивали в колодки и тому подобное. Войсковой Круг называл себя Всевеликим Войском Донским, каковое название он сохранил до конца первой половины XVIII века.

Каждый городок управлялся своим Кругом или Сбором, во главе которого стояли избираемые на один год, как и войсковые, атаман и есаул. Тот и другой не играли никакой роли в управлении данной общины, а были лишь исполнителями решений Круга. В станичных Кругах решались все спорные дела между казаками: личные оскорбления, обиды, захват чужой собственности, ослушание, несоблюдение постов и другое. Недовольные решением станичного Круга могли перенести дело на суд Войска, хотя подобные случаи были редки. Дела по обидам в станицах большей частью решались миром. Старики заставляли обидчика идти к обиженному и просить у него прощения. Если же тот упрямился, то нередко сам атаман со стариками шли к нему, кланялись в ноги и склоняли на мир, прося не срамиться и не ездить в Черкасск на суд войскового Круга, так как беспокоить это высокое учреждение местными кляузами и спорами считалось ниже казачьей чести и вызывало справедливые насмешки и нарекания соседних станиц. Кляузники не пользовались уважением среди казачества. Суд войскового Круга в XVII веке считался последней инстанцией и ему обязаны были подчиняться все. Случаи неподчинения были очень редки и проявлялись не среди природных казаков, а случайного элемента, попавшего на Дон и принятого в казаки.

Войсковой Круг всегда собирался на открытой площади – майдане. Все участники его, образовав из себя круг, стояли на ногах, сняв шапки в знак почтения к месту и важности дела. Войсковой атаман под бунчуками, сопутствуемый есаулами, держа в руке насеку (трость) с серебряным набалдашником, а в важных военных случаях пернач, выходил на середину круга, снимал свою трухменку и кланялся на все стороны.

В это время есаул зычно, подняв свою трость, обыкновенно кричал: «Па-ай-помолчи, атаманы молодцы, атаман (или „наш войсковой“) трухменку гнёт!». Всё стихало. Атаман делал доклад Кругу. Если вопрос касался избрания нового атамана за окончанием годичного срока, то атаман клал на землю трухменку и на неё насеку, кланялся Кругу и благодарил за доверие. Вновь избранный атаман принимал насеку и благодарил за избрание. Каждый казак в Кругу имел свободный голос, равный со всеми. Войсковые Круги иногда были шумны и буйны, нередко дело доходило до сабель. Отходивший срок атаман становился в ряды казаков и никакими преимуществами не пользовался.

Войсковой писарь или дьяк избирался из среды самых грамотных и умнейших казаков, а потому эта должность считалась почётной. Кроме него никто не имел права писать и посылать бумаг от Войска, но власти он никакой не имел.

Войсковой атаман, являясь простым исполнителем воли народа и блюстителем порядка, по собственному произволу ничего предпринять не мог, иначе он рисковал с позором лишиться своего достоинства, а иногда и с опасностью для жизни.

Войсковые есаулы (два) были помощниками и исполнителями приказаний атамана и Круга.

Постоянное наступление Москвы на права и вольности казаков, на их древние общинные традиции и обычное правосознание и правоприменение привели, в конце концов, к восстанию донского атамана Степана Тимофеевича Разина в 1667-1771 годах. Сам вождь национально-освободительного восстания закончил свои дни на плахе в центре Москвы – на лобном месте.

В изданном в 1672 году в Германии первом иностранном сочинении о войне казаков Степана Разина есть важный вывод, что только «при помощи виселиц, костров, плахи, иных кровавых расправ, и того, что в сражениях истребили не менее ста тысяч человек, все пришедшие в колебание и взбунтовавшиеся земли Московии были снова приведены к повиновению». Последовательное поражение всех дальнейших казачьих движений (Разина, Булавина, Пугачёва) привело к историческому проигрышу идеи парламентаризма в России в целом на последующие века. В то время не удалось распространить за пределы казачьих земель принципы бессословного устройства общественной жизни и поддержания такого устройства. В результате был упущен шанс модернизировать российское общество на основах народовластия и придать ему импульс социально-политического развития. Фигурально говоря, тому же Степану Разину не удалось стать российским Оливером Кромвелем и оформить на российских пространствах народно-демократическое устройство общества, как удалось Кромвелю утвердить в Великобритании парламентские принципы устройства общества, хотя данные исторические личности являлись почти современниками, были политическими деятелями одного исторического масштаба и во многом действовали схожими, доступными им на тот момент методами – методами вооружённого восстания; статуя Кромвеля застыла напротив британского парламента, а образ Разина был увековечен в народных песнях и народной памяти, как неутолённая жажда свободной казачьей жизни (А. Е. Мохов).

Торжествующее московское самодержавие не жалело народной крови. Москва праздновала тризну над остатками трупа свободолюбивого донца. А войсковой атаман Корнила Яковлев, старшина Родион Осипов, Михайла Самаренин и другие получали от бояр инструкции для приведения всех атаманов, есаулов и казаков к присяге на верность московскому царю. Им и полковнику Косагову с дьяком Богдановым поручалось объявить «царскую милость» Войску Донскому, а также уверить Войско о прощении и настаивать на скорейшей посылке казаков в Астрахань, где ещё сопротивлялся Васька Ус – сподвижник Разина.

Косагов и дьяк с казачьей станицей прибыли в Черкасск 24 августа 1671 года. Собрался унылый казачий Круг. Косагов «по наказу» объявил царскую милость. Многие облегчённо вздохнули. Но лишь только он заговорил о присяге, Круг пришёл в смущение. «Мы рады служить государю без крестного целования, – говорили многие, – и нам присягать не для чего». Четыре дня на Кругу шли споры. Наконец, после долгих пререканий с послом, позволявшим себе грозить царским гневом, домовитые казаки и старшины взяли верх и 28 августа 1671 года постановили присягнуть на верность службы государю: «если же кто не учинит присяги, того казнить смертию, а имущество грабить».

Эта присяга, в соответствии со статусными представлениями Средневековья, навсегда лишала донских казаков национального суверенитета и передавала территорию Войска Донского под «высокую руку московского самодержца». Присяга стала началом конца вольностей Дона. На землях Войска Донского стали происходить совершенно немыслимые до сих пор события. С подавлением разинского выступления Войско Донское вступило в новые условия существования, обусловленные подчинённостью Москве. За последующие 200 лет была полностью русифицирована Казачья Церковь, изменились социальные отношения и правовые нормы в казачьем обществе, уравнённые по русским имперским образцам. Лишь не искоренилось внутреннее духовное содержание древнего народа, выкованное многими веками независимости и борьбы за неё.

Главные статьи присяги заключались в следующем: «чтобы старшинам и казакам все могущие возникнуть возмущения и тайные заговоры противу государя и отечества в то ж время укрощать, главных заговорщиков присылать в Москву, а их сторонников по войсковому праву казнить смертью; если же кто из них в нарушение этой присяги, изменяя государству и отечеству, начнёт ссылаться с неприятелями своего отечества или с поляками, немцами или татарами, с таковыми предателями, не щадя жизни своей, сражаться, самим к таковым злоумышленникам не приставать и даже не помышлять о том; с калмыками дальнейших сношений не иметь, кроме увещаний служить с казаками вместе; скопом и заговором ни на кого не приходить; никого не грабить и не убивать и во всех делах ни на кого ложно не показывать. На здравие государя и всей его царской фамилии не посягать и кроме его величества государя, царя и великого князя Алексея Михайловича и всея России самодержца, другого государя, польского, литовского, немецкого и из других земель царей и королей или принцов иноземных и российских на Царство Всероссийское никого не призывать и не желать, а ежели услышат или узнают на государя и всю его царскую фамилию скоп или заговор или другой какой умысел, возникший у россиян или у иноземцев, и с такими злоумышленниками, не щадя жизни своей, биться».

Дав такое, хотя и вынужденное клятвенное обещание с целованием креста, этой, по выражению самих казаков, «страсти Христовой», Донское Войско попало под влияние московской власти и, как народ прямой, непосредственный и честный и при том искренне религиозный, старалось по мере сил выполнять принятые обязательства. Малейшее нарушение данной клятвы, даже в отдельных случаях, считалось великим преступлением, позором для всего Войска. Эту черту характера казачества Москва своевременно просчитала и использовала в своих интересах. Внутреннего управления Войска и его своеобразного уклада жизни данная присяга пока ещё не касалась. Но постепенные изменения в казачьем быту начались, поскольку присягой московскому царю казаки поставили себя в зависимость от него.

Таким образом, 28 августа 1671 года донские казаки стали подданными московского царя, и Донское Войско вошло в состав Российского государства, хотя и продолжало до самого падения российской монархии пользоваться правами ограниченной автономии.

На Дону присягу 1671 года понимали только как последствие «крамолы» Разина, как средство предупредить в будущем выступления подобного рода, чтобы казаки «на царское жалованье были надёжны, ни в какую смуту и прелесть не прельщалися». Сношения с Москвой шли по-прежнему через её посольский приказ и нигде в актах того времени не упоминается, что, приняв присягу, донские казаки «учинились в подданстве». Как и во времена федератов, казаки разведывали и берегли Поле, чем служили на пользу и Московии, и себе самим. Казаки посылали свои отряды с Дона туда, куда указывал царь, а по выполнении задачи эти отряды возвращались в свои станицы и городки. Жизнь на Казачьем Присуде текла по старому руслу, а когда посольство, Зимовая станица, прибывало в Москву, то казачьи представители пользовались там правами дипломатической экстерриториальности. Современник Катошихин писал, что казаки «также будучи на Москве или в полках, кто что сворует, царского наказания и казни не бывает, а чинят они между собою сами». Грамоты, посланные на Дон, если не заключают угроз, составлены в просительных тонах. В случаях, когда просьба выполнялась, царь посылал дары, а если казаки не спешили с выполнением, то выражалось неудовольствие: «А нам за такие ваши грубости жаловати будет не за что». Кроме пропуска русских и турецких послов «честно» через донскую землю или военной помощи, иных повинностей от казаков не требовалось. Исполняли же они царские веления «по своему обещанию» и только тогда, когда веления не нарушали их собственных интересов.

Военная часть осталась в ведении Войска. Царские грамоты определяли только число казаков, потребных для похода. Но какая станица сколько должна выставить бойцов – это было только в ведении Войска. В походах казаки подчинялись московским воеводам, но вся военно-административная, судебная, дисциплинарная, хозяйственно-интендантская часть оставались в ведении походного атамана и выборных войсковых начальников.

Взаимоотношения Москвы с Войском Донским по-прежнему происходили, несмотря на принесённую царю присягу, как бы на межгосударственном уровне, то есть велись через посольский приказ, но… Летом 1672 года в Астрахань явился князь Одоевский для суда и расправы над бывшими участниками разинского восстания, и сподвижник атамана Фёдор Шелудяк с другими зачинщиками были повешены. Через полгода сами же казаки отсекли голову этническому донцу Ивану Карамышеву за «непристойные речи» о промосковском атамане Корниле Яковлеве и за угрозы «опять Русью тряхнуть».

Таким образом, Войско Донское медленно, но неуклонно шло по пути превращения в периферийную провинцию Российского царства. Народ казаков всё быстрее превращался в нового данника создававшейся на рубеже ХVIII века системы – в данника своей кровью, щедро проливаемой в бесконечных, далёких от донской земли войнах новой Империи.

Катастрофа освободительного похода атамана Степана Разина к Москве означала для истории России нечто большее, чем просто поражение восстания народа казаков. В значительной мере проигрыш Разина стал продолжением исторической катастрофы древней демократической традиции. Эта традиция насчитывала более тысячи лет, но на рубеже ХVII века, по мнению известного литератора Н. Добролюбова, была заменена «с помощью топора и плахи на ужас татарщины с петербургским фасадом».

В то же время разгром повстанческой армии Степана Разина не снял главного противоречия между Войском Донским и царством Романовых: казаки упорно не хотели считать себя подданными Московии, категорически не признавали юридическое право московитов на своих исконных землях.

Так, в 1674 году казаки наотрез отказались выдать московским приставам мятежного атамана Семёна Буянко, призывавшего по станицам «идти на Волгу, на воровство». Обступив «живой стеной» курень Буянко, казаки заявили войсковому атаману Корниле Яковлеву и московским приставам, что «такого закона, чтоб казаков с Дону отдавать, и при прежних государях не бывало и ныне де отдать нельзя, а если его, Буянко, отдать, то с Москвы пришлют приставы и по последнего их брата-казака».

Предгрозовая обстановка на землях Присуда, чреватая новой повстанческой войной, была предметом размышления наиболее дальновидных царских вельмож. Воевода Пётр Хованский с откровенностью писал в октябре 1675 года в посольский приказ: «Если Дон не укрепить многими городками (крепостями), а казаков-донцов не учинить невольниками, как мы (великорусы) великому государю неволею служим, – от них правды и впредь не будет».

Религиозное движение в Москве стрельцов-старообрядцев 1682 года отозвалось и на Дону, где оно приняло уже чисто политический характер. Течение это настолько было сильно, что многие царские грамоты о выдаче беглых старообрядцев и о разорении их пустынь оставались без исполнения. Царская грамота от 2 января 1688 года была полна укоров и даже угроз за ослушание. В ней повторены были требования о высылке мятежных казаков и попов, и прибавлялось, что в случае ослушания не будет прислано жалованье на 1688 год и что Зимовая станица будет задержана в Москве до исполнения указов.

Против старообрядческого проповедника Косого и для приведения к присяге всех казаков, живших выше по Дону, 18 апреля 1688 года был послан отряд казаков в 1.000 сабель. Не желающих принять крестное целование было велено казнить. На Дону партия Москвы торжествовала. По Медведице старообрядческие городки были разорены, заводилы переловлены, частью в цепях перевезены в Черкасск, частью казнены на месте. Такой же участи подверглись старообрядцы и в других городках Земли Донской. Выданные Москве погибли там ужасной смертью: атаманы Кирей Матвеев и Самойла Лаврентьев, старшина Павел Чекунов, поп Самойла и другие были четвертованы. Других казаков, по московскому обычаю, били кнутом «с урезанием языка», а потом разослали по дальним тюрьмам и Сибири.

Такую политику по отношению к Дону вело московское правительство, растлевая до того времени стойкую и сплочённую казачью общину, действуя где угрозой, где подкупом и посулами, а где просто насилием, вливая яд ехидны в казачьи сердца. Дон раскололся надвое. Старое казачье право войскового суда и «С реки не выдавать» отлетели в область преданий. Прежние царские грамоты с просьбой «А вы бы нам, атаманы-молодцы, послужили» стали заменяться указами из Посольского приказа.

В Земле запорожских черкасов московские власти с самого начала хотели ввести прямое верховное правление, но сразу не получилось. А в конце XVII века, после десятилетий войн и полного разорения края («Руйны») союз днепровских казаков с Москвой больше не ставился генеральной старшиной под сомнение. Но именно союз, хотя и неравноправный. Казацкие гетманы надеялись, что, показывая свою лояльность Москве, им удастся вернуть автономию Казацкой Украины времён Богдана Хмельницкого.

В то же время в религиозной жизни автономия черкасов от церковных властей в Москве была реальным фактом. Показателем этого может служить изображение казаков на самой почитаемой ими иконе «Покрова Пресвятыя Богородицы», написанной в XVII веке. На ней, вопреки официальному церковному преданию, в нижней части были изображены представители казацкой старшины, кошевых атаманов, гетманов. Такая же вольность в иконописи имела место быть и на Дону, даже и в более позднее время. «Православная энциклопедия» Московской патриархии сообщает о церковных порядках у запорожцев: «Архиерей не мог поставить запорожцам священнослужителя, если казаки были против. Клирики получали разрешение на служение в храмах Сечи у начальника кошевых церквей (по крайней мере до 1734 года, когда это право было ликвидировано киевским митрополитом). Священнослужители приносили присягу на верность Сечи. Обязательной была выборность белого духовенства».

Александр Дзиковицкий.